Поддержать проект!

  
Необходимо смотреть на то, что далеко, как на что-то близкое, а на то, что близкое, — как на что-то далекое. (Миямото Мусаси, «Горин-но сё», ХХVII в.) 

Каталог подготовлен к персональной выставке художницы Лилии Ким «ЛИЛИЯ. Прорастая корнями». В нем представлены работы за последние 6 лет: живопись, графика, скульптура, коллажи, фотографии, эссе.
          Лилия Ким — междисциплинарная художница. В своих работах она исследует личную и коллективную травму, телесность, память и идентичность сквозь призму собственного страха. Она фиксирует, как страх меняет восприятие жизни. Художница обращается к одной из трагических страниц истории Казахстана — Карлагу, Карагандинскому исправительно-трудовому лагерю системы ГУЛАГ. Карлаг сегодня — это корень коллективной травмы, скрытый, казалось бы, глубоко, но через память, а также через забвение, которое не отменяет травму, а лишь прячет её глубже, продолжает влиять на жизнь поколений. Карлаг сегодня — это рана, ставшая частью идентичности живущих здесь людей, и тех, чьи предки прошли через жернова репрессий. Место, травмированное Карлагом, по-разному отзывается в судьбах людей: через боль утраченных поколений и генетическую память, через немоту стыда или отрицания, через позднее покаяние и попытку вернуть имена тем, кто сгинул в черном мраке.  Лилия Ким, выросшая в Караганде, обращается к теме Карлага не как к исторической трагедии, а как к личной, проживаемой травме.                         Художница исследует то, чего сама не пережила, но унаследовала через поколения и впитала через атмосферу места. В её работах женское тело становится главным носителем травматической памяти. Именно на нем история запечатлела циничные следы насилия: горькое материнство, потерю детей, принуждение, боль и страх. Тело становится не объектом эстетики, а живым архивом боли: оно помнит то, что разум вытеснил. Используя художественные методы трансформации — деконструкцию, пересборку, переосмысление, — Лилия создает телесные образы, в которых память обретает плоть, а травма перестает быть немой.  Её работы — не о красоте тела, а о страхе и памяти боли. Её палитра цветов скупа, композиции сдвинуты, словно мир потерял устойчивость. Каждая её 5 работа — это акт личного высказывания о том, что не даёт ей покоя и рвётся наружу. Часто работы  выглядят сделанными как будто «в лоб» и наспех, а иногда превращаются в выверенную до стерильности эстетику, за которой чувствуется нерв. Она не стремится понравиться — и в этом её честность.
           Она не придумывает сюжеты: они сами выводятся чёрным контуром, превращаясь в женские тела, торсы и конструкции.  Исследование телесной памяти последовательно разворачивается в ключевых проектах Лилии Ким. В серии живописи «Память тела. Археология женского опыта» (2020–2025) она препарирует женское тело, разделяя его на части, чтобы через фрагментацию пережить боль, не будучи ею поглощенной. В проекте «(Не)античные торсы» (2025) тканевые объекты, перебинтованные лентами из старых простыней, фиксируют уязвимость и одновременно — акт врачевания: бинтование здесь становится метафорической попыткой собрать себя заново после пережитой травмы. Инсталляция «Карлаг. Хроники холода» (2020) с чёрными женскими туфлями на снегу говорит об уязвимости человеческой жизни, и только туфли остаются как след тела, которое стерли. А в тактильной серии «8000 женщин» (2025) каждый рельеф из ваты и бумаги — индивидуальный отпечаток женского тела, а стерильность материала подчеркивает холод забвения, которому художница противопоставляет осязаемую память. В основе проекта «Графические фрески» (2026)  женское тело — не просто образ, а вместилище боли. Сплетаясь в аморфную массу, тела утрачивают имена, оставляя истории лишь общий след пережитой боли. В данных проектах художница возвращает телу голос, который говорит жестом, изломом, пустотой, швом как шрамом. Страх поколений стал обыденностью. И Лилия Ким, как и большинство, долгие годы считала жизнь в страхе почти нормой. Она рисовала так, как будто его не было, как будто он не гложил её изнутри. Она видела, как её родители делали вид, что всё благополучно. Однако они сами продолжали страдать от невысказанной боли, будучи теми детьми, что пережили тяготы войны, а затем взрослыми, которые уехали в Караганду за лучшей жизнью и стали свидетелями ужасающих последствий репрессий. Но об этом нельзя было говорить. И только в заунывных, протяжных песнях родителей на родном татарском — словно плач, словно дыхание боли — чувствовались безысходность, тоска по детству, которого не было, и тревожное смятение, что можно было жить иначе, но никто не знал как.
            Для художницы стало невыносимым то, что она подавляла в себе годами. В её жизни произошли события, которые привели к осознанию: ее уязвимость и есть ее настоящая сила. Страх места, прорастая в ней корнями, и есть источник её творчества. Художница пытается понять, почему её собственный страх так остро резонирует с коллективным. Лилия боится своего страха, но не подавляет его: она его рисует, лепит, конструирует. Она отзывается на боль и страх тех, чьи жизни были обезличены, обесценены и уничтожены системой Карлага. Лилия Ким превращает боль в оптику, а страх — в форму, где женское перестаёт быть оправданием и становится методом. Художница фиксирует и даёт имя тому, мимо чего другие проходят молча. Она берёт на себя удар, чтобы другие могли выдохнуть и сказать: «И я  так чувствовала». Она облегчает груз травмы, говоря: «Ты не одна». Она возвращается к своим ранам снова и снова, чтобы нам было легче прикасаться к своим. Однако насилие над женщиной не закончилось с Карлагом: оно сменило форму, но не природу. Лилия задаётся вопросом: почему в современном мире оно не прекращается и почему тело женщины по-прежнему остается «полем битвы»?  

Роза Абенова независимый  куратор, экс-руководитель ЦСИ Национального музея Р